Пустынный гористый край подо льдом и снегом. Меж клочьев тумана - алый обезлученный шар солнца. Смутное освещение. На переднем плане - несколько карликовых березок. В кустах можжевельника под черной сосной - лачуга эскимоса. Адам в образе согбенного старца спускается, опираясь на клюку. Люцифер идет следом.

Адам.
Зачем блуждаем по пустыне снежной?
Смерть пустоглазая глядит на нас,
Да разве лишь какой-нибудь тюлень,
Нас испугавшись, удирает в воду.
Здесь и растительность едва жива -
Какой-то выродившийся кустарник
Колеблется над мхами. А луна
Багрова, будто факел над могилой.
Уйдем отсюда в край благоуханный -
Веди под пальмы на отчизну солнца,
Где человек дошел до полного
Сознания своих душевных сил.

Люцифер.
А вот она! Кровавый этот шарик
Твое светило - солнце! Под ногами
У нас экватор. Рока победить
Наука не смогла!

Адам.
      О, страшный мир!
Уж лучше смерть! Тут нечего жалеть!
Ах! Возле колыбели человека
Когда-то я стоял и любовался,
Какие величайшие надежды
Качались в ней. А сколько я сражался!
Но, первый и последний в этом мире,
Стою я на огромнейшей могиле,
Что в снежный саван кутает природа.
Хотел бы знать я, как погиб мой род?
Прекрасно ли погиб он? Иль постыдно,
Без всякого величья вырождаясь?
Борясь? Иль недостойный даже слез?

Люцифер.
Увы! Коль ценишь ты свой дух великий -
Как нравится тебе именовать
Ту силу, что гоняет кровь по жилам
И в грудь юнца вдыхает идеал, -
Так не желай в свидетели попасть
Своей же смерти. Ибо этот час -
Чудесная проверка всех расчетов,
В отсутствие хозяина веденных.
И тает в лихорадочном бреду
Вся лихорадочная правда жизни,
И что тут есть действительность - пойми! -
Хрип умирающего - страшный хохот
Над жизненной борьбою нашей всей.

Адам.
Ах, лучше бы погибнуть на вершине,
Когда я был в расцвете сил и духа,
Чем слушать эпитафию себе
Из равнодушной пасти злого духа,
Который ни борьбы моей, ни смерти
Со мной делить не хочет!

Люцифер.
      Узнаю
Твой род по причитаниям, какими
Ты возвращение сопровождаешь
От грез любимых к здравому рассудку.
Но успокойся: жив еще твой род,
Еще торчит здесь логово людское,
Раскрылась дверь - хозяин к нам идет!
Из хижины выходит эскимос, снарядившийся на охоту за тюленями.

Адам.
Уродец этот, выродок-наследник,
Он моего величия захватчик?
Зачем ты показал его, Люцифер?
Прехуже горя это утешенье!

Эскимос.
Так значит верно, есть над нами боги!
Ведь вот они стоят передо мною.
Но кто их знает - добрые иль злые?
Верней всего мне спрятаться от них!
(Хочет скрыться обратно в хижину.)

Люцифер.
Постой, приятель!

Эскимос (падая ниц).
      Пощади, владыка!
Тебе я в жертву принесу тюленя,
Дай лишь поймаю…

Люцифер.
      А какое право
Имеешь ты на этого тюленя,
Чтоб его жизнью выкупить свою?

Эскимос.
Такое право, что с тюленем справлюсь!
Ведь вижу я, как червяков жрет рыба,
Тюлени - рыбу, а тюленей - я!

Люцифер.
А божество сожрать имеет право
Тебя.

Эскимос.
      Да-да! Но хоть на краткий срок
Дай откупиться жертвою кровавой!

Адам.
Какой трусливый образ мыслей!

Люцифер.
      Но
И сам ты поступал ведь не иначе,
Вся разница, что он тюленя тащит,
Ты - человека в жертву божеству,
Какое по подобью своему
И образу ты создал, как и он
По своему подобию.

Эскимос.
      Ты очень
Сердит! Я понимаю, почему:
В нужде своей осмелился взмолиться
Я благодетельному богу солнца,
Который, по преданьям, здесь царил
И не просил, а лишь давал, давал.
Прости меня, и отрекусь навеки
Я от него!

Адам.
      О боже, постыдись,
Взгляни, как жалок тот, кого великим
Ты создал, - как он жалок, человек!

Эскимос.
Как зол твой друг! Проголодался тоже?

Люцифер.
Нет, сыт он, потому-то и сердит!

Адам.
Остришь прескверно!

Люцифер.
      Это не острота,
А истина. И мудрость вся твоя
Есть мудрость сытого. А здешний твой собрат -
Философ от голодного желудка.
И трудно сговориться вам, но сразу
Поймете вы друг друга, если ты
Проголодаешься, а он наестся!
И как ни фантазируй, а в тебе
Животное всегда на первом месте.
Лишь укротив его, о человек,
Ты начинаешь к мысли пробуждаться
Затем, чтоб сущность главную свою
Презреть спесиво и кичливо.

Адам.
      Верен
Себе ты, Люцифер. Ты все святое
В грязь втаптываешь. Значит, все идеи
Великие, все славные дела -
Лишь чад от наших кухонь или только
Дурацкое сцепленье обстоятельств,
Рожденных, но и связанных лишь в силу
Законов нескольких материи слепой?

Люцифер.
Да, так и есть! Иль ты предполагаешь,
Что умер бы в ущельи Леонид,
Когда б взамен своей похлебке черной
В республике, где не было и денег,
Он упивался бы сладчайшим хмелем
Восточных сладострастий всевозможных
В дворце Лукулла? Был бы жив и Брут,
Когда б к прекрасной Порции своей
Он поспешил и от страстей борьбы
Отлеживался, сытно пообедав.
Что взращивает грех и благородство?
Грех духотой и нищетой рожден,
А благородство - солнцем и свободой,
Чтоб в дух и плоть входить и в отдаленных
Увековечиваться поколеньях.
А сколько смертных мнили, что в расчете
Они с собой, и вешались на сучьях,
Но, спасены непрошенной рукою,
При новой встрече с жизнью забывали
Они, что был покончен с ней расчет.
Коль Хуняди великий родился бы
Не средь достойного его народа,
А где-нибудь в шатре у чернокожих,
Что сталось бы с героем христиан?
И если б папой Лютер стал бы вдруг,
А папа Лев - профессором немецким,
То Лютер бы проклятьями осыпал
Льва - дерзновеннейшего храбреца
И реформатора! С Наполеоном
Что сталось бы, коль гордый путь его
Не был бы выравнен потоком крови
Народа целого? В казарме жалкой,
Быть может, и засох бы Бонапарт!

Адам (закрывает рот Люциферу).
Не надо больше! Выглядит все это
Таким простым, таким правдоподобным,
Но тем вредней оно. Ведь суеверье
Способно ослеплять лишь простака,
Который вообще не ощущает
Наличья духа, движущего нами.
Но братья лучше бы познали братьев,
Когда б твое бездушное ученье
Их цифрами не убивало.

Люцифер.
      Что ж,
С собратом потолкуй. Не повредит
Сей небольшой урок самопознанья.

Адам.
Вас много ли еще здесь прозябает?

Эскимос.
Да! Больше, чем могу я счесть по пальцам.
Соседей, правда, всех я уж убил,
Но новые приходят. А тюленей
Здесь мало. Если бог ты - сделай так,
Чтобы людей поменьше, а тюленей
Побольше было.

Адам.
      Люцифер, уйдем!

Люцифер.
Нет, прежде взглянем на его супругу.

Адам.
Я не желаю. Коль мужчина павший
Столь мерзок и достоин лишь презренья,
То женщина - живое воплощенье
Всех совершенств, - уж коль она падет,
В такого превращается урода,
Что ужас породит! Прочь! С глаз долой!
Люцифер увлекает Адама к хижине и ногой распахивает дверь. Внутри хижины видна Ева в образе жены эскимоса. Адам пристально глядит на нее с порога.

Люцифер.
Не узнаешь ли старую знакомку?
Ну обними ее! Сей добрый малый
Обидится до смерти, если ты
Его жене в такой откажешь чести.

Адам.
Ужели обнимать вот эту мне,
Державшему Аспазию в объятьях?
Да, вижу: в этой брезжит облик той,
Но так, как будто между двух лобзаний
Она животным сделалась.

Эскимос (войдя в хижину).
      Жена,
Встречай гостей. Будь ласкова.

Ева (бросается на шею Адаму и увлекает его в хижину).
      Привет
Тебе, о чужеземец! Отдохни!

Адам (освобождаясь от объятии).
На помощь, Люцифер. И прочь отсюда!
Из будущего моего веди
Меня обратно, чтоб не видеть мне
Своей судьбы лихой, борьбы напрасной!
Чтоб я обдумал, стоит ли бороться
С господним провиденьем.

Люцифер.
      Так проснись же,
Очнись, Адам, окончился твой сон!