Рим. Открытый портик со статуями богов и вазами, в которых курятся благовония. Вид на Апеннины. Посередине - накрытый стол и три ложа. Адам в образе Сергиола, Люциферг в образе Милона. Катулл. Все трое бражничают. Ева в образе Юлии. Гиппия и Клувия - продажные женщины - прогуливаются в легких одеждах. На вознышении-бой гладиаторов: рабы стоят, ожидая приказаний. Музыканты играют на флейтах. Сумерки, затем ночь.
Катулл.
Глянь, Сергиол, какой живой и ловкий
Тот гладиатор с красною повязкой.
Он победит!
Адам.
Не он! Я Геркулесом
Клянусь - не он!
Катулл.
Ах, что там Геркулес!
Никто из нас в богов уже не верит
Ты лучше Юлией своей клянись!
Адам.
Да будет так!
Люцифер.
Ты крепко поклялся,
Лжебога подменяя лжебогиней.
Но все же как понять такую клятву?
Что ставишь ты в заклад: свою любовь
Иль милой Юлии красу и верность?
Катулл.
Краса уходит… Если и не так -
Наскучит завтра то, что манит нынче.
Другая дева, пусть не столь прекрасна,
Пленит тебя соблазном новизны.
Адам.
Я говорю о верности. Кто ж тратит
На женщин больше моего?
Гиппия.
Глупец!
И ты ласкать не можешь бесконечно!
А коль и мог бы, то почем же знаешь
Ты, ненасытный в жажде наслажденья
И мечущийся от одной к другой, -
Ты, находящий в каждой из любовниц
Один-другой обрывок сладострастья,
В то время как любовный идеал
Видением плывет неуловимым, -
Почем ты знаешь, что твою красотку
И от тебя не сманит тоже прихоть…
Ну, например, разодранные мышцы
Того же гладиатора, раба!
Адам.
Так, Гиппия. Но хватит! Почему же
Влекусь я к сладострастью, как Тантал,
Коль не владею силой Геркулеса?
Мы не Протеи, чтоб преображаться,
А между тем какой-то раб презренный
Порой после мучительных трудов
Такие наслаждеяия вкушает,
О коих тщетно грезит господин!
Иль страсть - глоток воды для тех, кто жаждет,
Но смерть для тех, кто в омут ее канул?
Люцифер.
Умеешь преподать ты добродетель
В объятьях девы за глотком вина!
Но как же спор ваш?
Адам.
Юлию получишь,
Коль я неправ!
Катулл.
А если прав?
Адам.
Отдашь
Ты мне коня!
Катулл.
Но, скажем, через месяц
Ты можешь взять ее себе обратно.
Иначе я скормлю ее угрям!
Люцифер.
Любуйся, Юлия, угрем красивым, жирным,
Ешь, ведь собой откормишь ты другого!
Ева.
А ты собой червей кормить не будешь?
Пусть радуется тот, кто жив! А если
Не может радоваться - пусть хотя б смеется!
(Пьет.)
Адам (гладиатору).
Эй ты, держись!
Катулл (другому гладиатору).
Наддай!
Гладиатор Катулла падает и, моля о пощаде, подымает пальцы. Адам хочет дать знак пощады, но Катулл удерживает его руку и, сжав кулак, протягивает большой палец в сторону гладиатора.
Recipe ferrum!
Урод трусливый! У меня рабов
Еще достаточно! Я не скуплюсь!
Кто пожалеет дать такой спектакль
Для вас, очаровательные девы!
Лобзанья слаще и желанье жарче,
Коль хоть немного крови пролилось!
Тем временем победивший казнит побежденного гладиатора.
Адам.
Конь выигран! Ты, Юлия, - со мною!
Труп уберите. А теперь на пляски
Мы поглядим, и хватит на сегодня
Кровавых зрелищ!
Тело гладиатора выносят, на возвышение поднимаются танцовщицы.
Катулл.
Клувия, иди же
И ты сюда, я долго не могу
Смотреть, как обнимаются другие!
Люцифер.
Не взять ли, Гиппия, нам с них пример?
Но оближи сначала губы - нет ли
На них отравы? Так! Теперь, голубка,
Повеселимся!
Адам (Еве).
Почему так сильно
В твоей груди сегодня бьется сердце?
Я не могу покоиться на ней!
Шепчутся.
Люцифер (Гиппии).
Безумец этот, он еще про сердце
Толкует!
Катулл (Клувии).
Дорогая, не стесняю
Я сердца твоего, ты им как хочешь
Распоряжайся, только б я не знал!
Имей лишь поцелуи наготове!
Клувия.
Пью за тебя, великодушный друг!
(Пьет.)
Катулл.
Не отнимай, красотка, от меня
Ни пышной груди, ни мягчайших рук.
Глянь: мой венок лежит уже у ног!
(Танцовщицам.)
Ну прямо превосходное коленце!
Страсть с грацией сливаете вы в танце!
Клувия.
Не смей глядеть! Даю тебе я больше,
А ты мне слова доброго не скажешь!
(Указывая на Люцифера.)
На эту рожу кислую взгляни!
Я не пойму: к чему ему подружка,
Когда дремать он позволяет ей,
А сам следит с усмешкой хладнокровной
За милыми, пусть глупыми вещами,
Которые и сообщают прелесть
Веселью нашему!
Катулл.
И впрямь лицо такое
Как будто бы оковывает льдом
Поэзию сегодняшнего пира.
Кто чужд очарованию мгновенья,
Кто не купает душу в преходящем,
Тот лучше дома бы сидел!
Гиппия.
Ты прав!
А что, если в несчастном притаилась
Чума, опустошающая город?
Адам.
Да провались он, кислый господин!
Ну кто из вас нам песенку споет?
Гиппия (поет).
Ни страсти, ни вина
Но пейте допьяна!
У каждой чары
Иные чары!
Хмель сладострастный
Жизнь позлащает,
Как лучик солдца,
Склеп освещает!
Ни страсти, ни вина
Не пейте допьяна!
У каждой девы
Иные чары!
Хмель сладострастный
Жизнь позлащает,
Как лучик солнца,
Склеп освещает!
Катулл.
Прекрасно! Клувия, а ты что знаешь?
Клувия (поет).
Когда-то мир безумным был:
Прекрасный воин навестил
Лукрецию в постели вдовьей -
Любви не захотелось вновь ей,
Не вспыхнули ее уста;
Она зарезалась спроста!
Все.
Мы дожили до лучших дней.
Ликуйте! Нынче мир умней!
Клувия.
Когда-то мир безумный был:
Очаг домашний Брут забыл
И, как наемник жалкий, взялся
За меч. А для кого старался?
За нищий и голодный люд
Истек он кровью, этот Брут!
Все.
Мы дожили до лучших дней.
Ликуйте! Нынче мир умней!
Клувия.
Когда-то мир безумным был.
Героям головы мутил.
Они считали за святыню
Все, что смешно для нас. И ныне
Таких безумцев в пасть зверям
Бросает цирк в потеху нам.
Все.
Мы дожили до лучших дней.
Ликуйте! Нынче мир умней!
Люцифер.
Да, Клувия, победа за тобой!
Под этой песенкой и я бы подписался!
Адам.
А что же, Юлия, ты не поешь?
Все веселятся, а тебе, я вижу,
На грудь мою не хочется склониться.
Ева.
Ах нет! Мне так приятно. Но пойми,
Такой серьезной стала я от счастья.
Веселье их мне кажемся поддельным,
А в нашу радость будто бы вмешались
Вдруг капельки тоски неизреченной…
Мне кажется, что радости цветок
Увянет.
Адам.
Что-то чувствую такое
И я!
Ева.
Внимая музыке и песням,
Я не пленяюсь узким смыслом слов,
А, как ладья, плыву в потоке звуков.
Мне чудится, что я во сне лежу
И уношусь в далекое былое,
Где некогда и я под сенью пальм
Была резва, ребячлива, невинна,
И было там высоким, благородным
Призвание души моей… Прости!
Все это - наваждение почти!
Я вновь тебя целую. Просыпаюсь…
Адам.
Прочь танцы с музыкой! Меня мутит
От этой вечной сладости. Всем сердцем
Я жажду горечи! Хочу полыни
В мое вино! Пусть жалят поцелуи!
Я грежу бедствием!
Танцовщицы убегают, снаружи доносятся стоны.
А кто там стонет?
Мне эта стоны душу леденят.
Люцифер.
Да там безумцев нескольких казнят,
Мечтающих о братстве, равноправьи…
Катулл.
Так им и надо. Дома бы сидели
Да наслаждались миром, не мешаясь
В дела чужие!
Люцифер.
Нищий богачу
Стать хочет братом. Сместишь их местами,
Так он тебя распнет.
Катулл.
Нас не смутят
Ни рок небесный, ни нужда, ни власть
И ни чума, что Рим опустошает!
Снаружи вновь слышатся стопы.
Адам (про себя).
Мне чудится, что я во сне лежу,
На звуках трепетных плыву в былое,
Где благородным было и высоким
Моей души призвание. Ведь так
Ты говорила, Юлия?
Ева.
Да, так!
Смеркается. Перед портиком проходит погребальное шествие с флейтами, факелами и плакальщицами. Все погружаются в молчание.
Люцифер (со смехом).
Веселие затмилось, как я вижу!
Иссякло остроумье? Нет вина?
Кислее вы, чем кислый господин.
Иль кто-нибудь из вас перепугался,
Путь добродетели решил избрать?
Адам (метнув в него чашей).
Сгинь, коль так думаешь!
Люцифер.
Я приглашу
К нам гостя нового. Он воскресит
Своим присутствием веселье наше!
Эй, слуги, поднесите к нам поближе
Того, кто с факелами едет мимо;
Ему хотим мы чашу поднести!
Вносят покойника в открытом гробу и устанавливают на стол. Провожатые остаются поодаль.
(Приветствует мертвеца.)
Пей, друг! Сегодня ты, а завтра я!
Гиппия.
Быть может, предпочтет он поцелуй?
Люцифер.
Целуй! Авось да выкрадешь обол
Из мертвых уст!
Гиппия.
Уж коль тебя целую,
Так что ж его мне не поцеловать!
(Целует мертвеца.)
Из шествия выходит апостол Петр.
Апостол Петр.
Остановись! Чуму в себя вдохнула!
Все (содрогаются и подымаются с мест).
Чума! Чума! Бежим отсюда прочь!
Апостол Петр.
О малодушные, трусливый род!
Покуда улыбается вам счастье,
Вы точно мухи в солнечных лучах
Жужжите, попирая добродетель
И господа! Но стукнет в дверь беда,
И тронет вас могучий перст господен -
Вы, трусы, прячетесь в тоске и злобе!
Поймите же, над вами тяготеет
Небес проклятье! Гдяньте-ка вокруг!
Рим гибнет. Золотые ваши нивы
Вытаптывают варвары. В упадок
Пришел порядок. И уже никто
Не властвует, и нет повиновенья.
С высоко поднятою головой
Меж вас убийство ходят и разбой,
А вслед за ними - бледная забота
И ужас. Нет ни с неба, ни с земли
Ни помощи, ни соболезнованья!
Не можете и хмелем сладострастья
Вы заглушить набат вот этих слов,
Что тщетно направляют к лучшей цели
И пробуждают глубину души!
Не правда ль: не утешить вас ничем?
От наслажденья - только отвращенье.
Кругом тревожно. И уста лепечут:
«Все тщетно!» Боги старые из веры
Уж вышли. Вот они застыли в камне
Статуи богов рассыпаются прахом.
И рухнули. А новый бог не найден,
Дабы из праха всех он поднял вас!
А поглядите: что опустошает
Чумы страшнее этот город ваш?
Не тысячи ль встают с мягчайших лож,
Чтоб заселить пустыни Фиваиды?
Идут суровые анахореты
На поиск неизведанных волнений,
Но притупленных чувств не взбудоражишь!
Ты сгинешь, выродившийся род,
С лица земли, уж близкой к очищенью!
Гиппия (падая, перед столом).
О горе мне! Ужаснейшая боль!
Холодный пот. Огонь из преисподней!
Чума! Я погибаю! Помогите!
Иль позабыли, сколько наслаждений
Давала вам? О, помните ли вы?
Люцифер.
Сегодня ты, а завтра я, родная!
Гиппия.
Убейте иль умру, вас проклиная!
Апостол Петр (подойдя к ней).
Нет, дочь! Не проклинай их, а прости.
Я поддержу тебя. Я и господь,
Великий вечный бог святой любви.
К нему отправься. Этою водицей
Очистятся душа твоя от скверны
И вознесется.
(Водою, взятой из сосуда на столе, совершает над Гиппией крещенье.)
Гиппия.
Легче мне, отец!
(Умирает.)
Катулл (направляясь к выходу).
Сегодня же отправлюсь в Фиваиду.
Мне опротивел этот грешный мир.
Клувия.
Постой, Катулл, уйду и я с тобой.
Уходят.
Адам задумчиво выходит на авансцену, Ева следует за ним.
Адам.
Что ищешь здесь, где смерть убила радость?
Ева.
Но разве не должна я быть с тобой?
Ах, Сергиол, как много чистых чувств
Ты мог найти во мне, но ты искал
Лишь только наслаждений мимолетных!
Адам.
Как и в себе. О, жаль, что должен я
Погибнуть малодушно, а сначала
Вот так страдать. О, если жив господь,
(опускается на колени, вздымает руки к небесам)
Коль не забыл нас, коль над нами властен,
Пусть новое взрастит он поколенье
И новую идею. Да вольется
Кровь свежая в калек, да укрепит
Идея новая людские силы!
Я чувствую, что износились мы
И силы нет на новое. О боже,
Услышь меня!
В небесах появляется сияющий крест, над горами - зарево горящих городов, с вершин спускаются полудикие орды. Издали - благоговейный гимн.
Люцифер.
Проходит дрожь по коже
От зрелищ этаких. Но разве я
Не с человеком бьюсь? И с чем не справлюсь,
То сделает он сам взамен меня,
И заново над ним я посмеюсь.
Сиянье отсияет, но на месте
Останется сей крест кровоточащий.
Апостол Петр.
Господь мне внял! Гляди же: возродится
И эта обветшалая земля!
Вот эти варвары в медвежьих шкурах,
Сжигающие наши города
И в старые покинутые храмы
Вводящие коней своих, стоптавших
Посевы прошлого, - вот кто вольет
Кровь новую в пустые наши жилы!
И те, кто в цирке гимн поют, покуда
Львы с тиграми им раздирают грудь,
Идею новую приносят - братство;
Несут освобожденье человеку.
Мир потрясут они, да, потрясут!
Адам.
Ах, чувствую! Мне ложе наслажденья
Постыло! Не к нему душа стремится.
А вот когда сочится кровь из сердца -
Со сладострастием таким великим
Ничто уж не сравнится!
Апостол Петр.
Обрети
Отныне цель! Всевышнему - хваленья,
Тебе же - труд. Свободна личность. Но
Осуществляешь ты ее свободу,
Одно лишь исповедуя - любовь!
Адам.
Вперед же, в бои, чтоб воодушевиться
Ученьем новым, новый мир творить,
Чьим цветом будет рыцарская доблесть,
Чтоб женский идеал превознесенный
Стал алтаря поэзией - Мадонной!
(Опираясь на Петра, уходит.)
Люцифер.
Вновь о несбыточном ты грезишь ныне!
Достойно это и к лицу мужчине,
И мило богу, ибо ввысь возносит,
И черту мило, ибо в бездну бросит!
(Уходит за ними.)